Tag Archives: дни жизни социальных работников

Огден Роджерс. Социальная работа в отделении скорой помощи.

В начале декабря воздух серый и холодный. Мягкий бриз со стороны гавани проскальзывает по фасадам небоскребов на Моньюмент стрит и превращается в колючий и сильный ветер, который словно бы всегда дует тебе в лицо. Я прохожу квартал от стоянки и спускаюсь на дно ущелья больницы Джона Хопкинса. Надо мной возвышаются этажи хирургических и терапевтических отделений, все они полны пациентов. Тысячи людей носятся туда-сюда суетливым шагом, зовущимся на местном жаргоне  «походка Хопкинса». Я направляюсь к концу квартала, там, где пересекаются Моньюмент и Вулф стрит. Это подвал огромного медицинского комплекса. Тут располагается скорое отделение больницы Джона Хопкинса, где я работаю в качестве дневного социального работника – с 10 утра до 7 вечера.

В отделение ведут пять дверей, и подъезд к четырем из них уже заставлен оранжево-желтыми машинами Пожарного Департамента города Балтимора. Я подхожу к большим электрическим дверям отделения, украшенным логотипом с величественным куполом больницы и фразой, написанной крупными буквами: «НЕ ТОЛКАТЬ». Я улыбаюсь про себя при мысли, что сегодня вечером буду читать здесь лекцию медикам четвертого курса об этике в отделении скорой помощи. Я попрошу их выйти к дверям, прочитать эти слова и подумать над всеми возможными значениями, которые в них заложены («Do not push” — можно перевести также «не давить», «не принуждать» — прим. переводчика).

Читать далее

Реклама

Валентина Гусева. День работы в психоневрологическом интернате.

Я сотрудник Санкт -Петербургской благотворительной общественной организации  «Перспективы». Эта организация  существует уже около 15 лет, о ее истории можно узнать подробнее  на нашем сайте – www.perspektivy.ru. Цель ее – помощь детям и молодым людям с тяжелыми множественными нарушениями. Множественные нарушения – под этим обычно подразумевается, что человек имеет и физические ограничения, и задержку интеллектуального развития. Изначально программа разворачивалась в детском доме № 4 в Павловске, в корпусе, где жили самые тяжелые и слабые дети. Здесь дети годами только лежали в кроватях, видели только потолок над собой и это было всё. Благодаря приходу волонтеров и сотрудников в Павловск многое изменилось. Потом дети стали подрастать. Cогласно существующим правилам, после 18 лет они должны уходить из детского дома в ПНИ – психоневрологический интернат. Многие павловские дети оказались в ПНИ № 3 в Петергофе. Так начался проект здесь. ПНИ в Петергофе – огромный дом, где живет больше тысячи человек. Мы стараемся заботиться о наших подопечных, их около 120, они живут в основном на двух отделениях (интернат организован по больничному типу, как и все заведения такого рода). А вообще здесь живут вместе очень разные люди. Есть такие, как наши подопечные. Есть физически здоровые люди с нарушениями интеллекта разной степени тяжести. Есть очень пожилые люди. В общем, разные группы, которым одинаково не нашлось места в жизни по ту сторону забора.

Я работаю в Петергофе чуть меньше трех лет. Это не так уж долго, по сравнению с некоторыми моими коллегами. Я психолог, а также куратор группы слабых подопечных – это словосочетание означает, что я стараюсь улучшить качество жизни ребят моей группы, удовлетворить их индивидуальные нужды (особая одежда, дополнительная еда, ремонт колясок, медикаменты и проч), постоянно веду кучу разных переговоров – с врачами, санитарками, волонтерами, нашими сотрудниками – чтобы вся наша общая работа для ребят была как можно более эффективна. Также я занимаюсь с моими подопечными индивидуально как специалист, а летом я организатор летних лагерей Петергофа (но это уже другая история, про это надо рассказывать долго и отдельно).

ПНИ, Петергоф. Рабочий визит группы музыкальных терапевтов из Германии, Голландии, Венгрии, членов Ассоциации музыкальных терапевтов-студентов.

ПНИ, Петергоф. Рабочий визит группы музыкальных терапевтов из Германии, Голландии, Венгрии, членов Ассоциации музыкальных терапевтов-студентов.

Вот примерно как  проходит мой обычный рабочий день.

8-35 – я добегаю  до своей платформы и жду  электричку. На работу в основном  все ездят из города, многие  – издалека, с другого конца  Петербурга. Мне, по нашим масштабам,  повезло. Я живу недалеко от  платформы нужной ветки и могу  туда дойти за 15-20 минут. Это значит, что я трачу на дорогу до работы 1 ч 10 – 1 ч 30 минут. Наверное, можно сказать, что рабочий день начинается уже по дороге. Нередко в пути сотрудниками обсуждаются разные рабочие вопросы, становятся известны новости, планируются собрания, люди договариваются о каком-то взаимодействии. Это очень удобно, но это и утомительно, потому что начинаешь чувствовать, что твой рабочий день начинается на час раньше и заканчивается на час позже (существует же и обратная дорога!). Поэтому время от времени я стараюсь не включаться сразу в обсуждение, читаю, могу подремать или слушать музыку.

Читать далее


Кира Коврова. День социального педагога

Мне очень нравится, как Владимир Леви сравнивает «руку Судьбы» в некоторых судьбах с шахматистом суперкласса — вроде бы все загадочно, почему именно так, но вместе с тем оказывается, что надо именно так. Случайно и вместе с тем логично, одно к другому, и все складывается. Может, конечно, я немного и «зарываюсь», но я вижу эту самую «промыслительность», путь к «своему насущному» и в том, как у меня получилось так, что я стала социальным педагогом. 

Я работала психологом в одной и той же — «нашей» — школе в течение десяти лет, это было «мое», но иногда мне было трудно самой найти себе дело, так как уже тогда, наверно, хотелось,делать прежде всего то, что помогает конкретным людям, а в больших школах и на массивных диагностиках нередко этими самыми диагностиками дело и кончается, это раз. Во-вторых, психолога обычно пытаются официально или неофициально задействовать под что-то непсихологическое, так как его работа все-таки не очень видна. Часто можно услышать что-то вроде: «ну да, вот один подросток ходил-ходил «исповедываться» к психологу и продолжает оставаться «чудным», а вот этого мама на пару с классным руководителем так зажали, что сразу стал сильно лучше….». Или: «А где результат от группы коррекции страхов?» (подразумевается, кажется, в «повышении успеваемости», хотя и не решилась уточнять) 

Так что я, не очень четко осознавая это все, тянулась больше к своей подруге, которая была как раз социальным педагогом. У нас, напротив, все было вместе — и то, как мы сдруживались, и то, что мы делали. Я приходила с утра пораньше к ней в кабинет, и мы размечали наш день. Она говорила о том, что случилось находящегося в ее компетенции, и мы решали, как распределим работу, чьей в данном случае больше и какой. Получалось, мне думается, неплохо. Я восхищалась многим из того, что делала моя подруга, многому училась у нее. Я даже пыталась статью написать о нашем опыте, но как мне кажется, не достигла в ней надлежащего уровня обобщения, ограничилась конкретными примерами. А потом увидела несколько схем взаимодействия психолога и социального педагога и поняла, что это в общем, про нас, что мы интуитивно нашли «правильный» вариант… 

Затем были еще разные изменения и дополнения, и самое главное из них — создание как таковой структуры школьной социально-психологической службы в нашем городе два года назад и приход в нее еще двух человек, одной из которых выделили всю начальную школу (и как психологу, и как социальному педагогу), а другой поручили руководство и уроки «психологии общения», от которых я долго «отбояривалась» (и которые оказались для человека его «кровным делом» и пошли вроде бы очень здорово), и немного социальной педагогики. Но год назад моя подруга уехала в другой город по семейным обстоятельствам, и мне предложили ее ставку. Вот так оно все вышло, что я стала социальным педагогом. 

Читать далее


Ася Аксельрод. Аутрич

(из журнала  «Индекс/Досье на цензуру», 29/2009)

Я проработала десять лет учителем в школе, ранее окончив факультет биологии педагогического университета и курсы повышения квалификации по педагогике и психологии. И неожиданно осталась без работы. Мне хотелось заниматься такой деятельностью, которая будет важна для меня самой и одновременно – очевидно полезна кому-то еще. Поэтому я начала искать волонтерство.

Эта возможность обнаружилась в НКО «Стеллит». Главное направление работы «Стеллита» – помощь людям, вовлеченным в сексуальную эксплуатацию, но помимо того, там был проект работы с бездомными детьми, для чего мой опыт работы в школе был бы весьма полезен.

Но мои занятия не ограничились безнадзорными детьми. Одновременно мне предложили работу с проститутками – их именуют взрослыми коммерческими секс-работницами (КСР). Эта работа имеет целью снижение вреда как для самой подопечной, так и для ее клиентов. Поэтому каждой женщине выдаются презервативы, направления к так называемым доверенным врачам, сотрудничающим со «Стеллитом» в конкретном кожно-венерическом диспансере (КВД) и в одной из женских консультаций; направления в наркологический диспансер и в центр «СПИД», по которым можно получить лечение анонимно. К концу лета проект работы с детьми отпал. Так мне досталась работа с проститутками по методу аутрич.

Аутрич (от англ. outreach) подразумевает, что я не жду обращения со стороны подопечного, а сама прихожу к нему. Поначалу я волновалась, поскольку до сих пор вся моя профессиональная деятельность была связана с детьми. Смогу ли я эффективно взаимодействовать со взрослыми? То обстоятельство, что работать надо было на улице и притом с проститутками, беспокоило меня существенно меньше.

Аутричеры идут или едут по маршруту вдвоем, так что я в первый раз шла с опытным волонтером. Естественно, я изучила толстую методичку, которую выдали в «Стеллите», но там не было написано, как на автобусной остановке, среди нескольких человек, опознать своих подопечных. Я не понимала тогда, как моя коллега вычисляет, к кому именно надо подойти, и спросила ее об этом. Она сказала, что не может однозначно ответить, поскольку это приходит с опытом.

Действительно, внешне между секс-работницами, которых мы тогда встретили, не было ничего общего, отчетливо выделяющего их из остальной толпы. Одна была очень грустная, без сумки и вообще без чего-либо подобного, в серой одежде, без косметики. Понуро стояла на остановке; с нами разговаривала, опустив голову и очень сдержанно. Вторая была в чем-то ярком, в короткой юбке, с неаккуратным макияжем на помятом лице. Очень обрадовалась нашему появлению, сказала, что давно никого не было (из социальных работников), так что стало казаться, что их (то есть ее и подружек) бросили. Третья выглядела со стороны оптимистичной студенткой, вела себя уверенно, даже весело. Разговаривала почти на бегу, торопливо взяла презервативы, а от направлений отказалась: «Сама хожу к врачу».

Читать далее


Ками Л. Купер. Социальная работа в начальной школе

(из книги «Дни жизни социальных работников»: Days In The Lives Of SocialWorkers:54 Professionals Tell «Real-life» Stories From Social Work Practice, Harrisbourg, 2005. P. 93 – 97)

Первым моим опытом социальной работы в школе была студенческая практика в нетрадиционной средней школе. Я часто говорю о том времени, как о «лагере для новобранцев» в социальной работе. В конце концов, я решила стать школьным социальным работником. Сегодня я работаю полный рабочий день в Вашингстонской начальной школе в Фениксе, штат Аризона. Некоторые из моих коллег завидуют трехмесячному летнему отпуску, но я достаточно быстро убеждаю их, что он вполне заслужен.

У социальной работы в школе есть и другие достоинства, помимо больших каникул. Рабочие часы (я работаю с 7.30 утра до 2.30 дня с понедельника по пятницу) тоже очень удобны и позволяют заниматься разными делами помимо работы. Типичный рабочий день так же сам по себе является достоинством, если Вам нравятся вызовы в работе и когда каждый новый день отличается от предыдущего. Но, как мне кажется, главным достоинством являются дети. Нет в мире ничего более драгоценного, чем когда маленький ребенок оставляет на Вашем столе записку: «Я тебя люблю» в конце тяжелого рабочего дня.

У социальной работе в школе есть и свои недостатки. Например, обязанность работать более чем в одной школе или огромное количество клиентов. Возможности работника ограниченны и не допускают глубоких терапевтических интервенций в работе с учениками и семьями. Также часто вы оказываетесь единственным социальным работником в школе. Это может вызывать чувство изоляции — когда рядом нет никого, у кого был бы тот же опыт и те же знания. Однако, раз в месяц я встречаюсь с социальными работниками школ округа, что помогает сгладить чувство полной изоляции.

С таким большим количеством клиентов (в среднем у меня около 120 клиентов среди учеников),самым главным  качеством, которым должен обладать школьный социальный работник, является организованность. Практически невозможно быть эффективным и хорошо работать, когда рабочее окружение плохо организовано и хаотично. Также важно уметь организовывть свое время, если вы занимаетесь многими делами одновременно. Способность мыслить творчески – также ценное качество, особенно для тех, кто работает в начальной школе. Люди с художественными способностями могут использовать их для проведения групповых и классных мероприятий с учениками. Но самое главное качество школьного социального работника – искренняя любовь к детям. Они – основа нашей работы.

Читать дальше: Читать далее


Юлия Остропольская. Работа с русскими иммигрантами.

(из книги «Дни жизни социальных работников»: Days In The Lives Of SocialWorkers:54 Professionals Tell «Real-life» Stories From Social Work Practice, Harrisbourg, 2005. P. 359 – 363)

— Я бы хотела работать с русскоговорящими пожилыми людьми и людьми с физическими недостатками, — сказала я, будучи студенткой-практиканткой. — Мне кажется, им нужна социальная поддержка.

— Чепуха, — сказали мне, — Их взрослые дети поддерживают пожилых. Но если хотите, то пожалуйста…

Это был 1995 год, и я начала ходить по домам, спрашивая у людей, какие у них проблемы, с какими трудностями они сталкиваются и в чем их потребности. Очень скоро стало очевидно, что в сфере предоставления социальных услуг пожилым русскоговорящим американцам, недавно поселившимся здесь, так много пробелов, что мое агентство написало заявку на грант, чтобы поддержать мою деятельность и создало отдельную должность для обеспечения работы с клиентами.

Сегодня у меня есть свое собственное агентство, которое выросло из моей девятилетней практики социального работника и терапевта. Моя работа принесла мне много вызовов, успехов и удовлетворения. Она — источник жизненного опыта, который невозможно предугадать – как хороших моментов, так и плохих, в ней можно столкнуться и с провалами, и с пространством для роста.

«Юлия, надеюсь, я не очень рано звоню, — будит меня голос клиентки в 7 утра. Неотложная ситуация, попытка извиниться в минуту отчаяния. – У моего мужа кончились лекарства, а мы не можем никому позвонить, чтобы их принесли, или сходить в аптеку. У нас была чудовищная ночь, он все время плакал от боли».

Так и начинается мой день, я звоню в аптеку и прошу их доставить лекарства. Думаю, что посещу эту семью попозже в этот же день, позвоню их врачу и попрошу его научить их принимать лекарства. По всей видимости, муж принял месячную дозу болеутоляющих за 20 дней – в дозировках легко запутаться, особенно если приходится переводить с неродного языка. Я нашла врача, который бы посещал эту семью на дому, чтобы тем самым по возможности отложить госпитализацию. Хорошо, что ассистент доктора свободно говорит по-русски и также может навещать пациента, чтобы составить историю болезни и выяснить потребности.

Читать дальше: Читать далее