Tag Archives: Блог

Статья о семейных групповых конференциях.

«Организация и проведение семейных групповых конференций в психологических центрах системы образования: вызовы и возможности»

(Статья опубликована в сборнике материалов общественного центра «Судебно-правовая реформа» «Восстановительные программы в работе с детьми и семьями, находящимися в трудной жизненной ситуации»)

Введение

Данная статья — попытка описать опыт использования семейных групповых конференций в подразделении социально-педагогического сопровождения ЦДиК «РОСТ» СЗАО г. Москвы. Центр является государственным образовательным учреждением. Одной из задач упомянутого подразделения является организация сопровождения детей, сталкивающихся со сложностями в обучении или адаптации в образовательных учреждениях СЗАО г. Москвы. Центр предоставляет традиционные для системы образования психолого-педагогические услуги, такие как психологическая диагностика и консультирование, логопедическая помощь, коррекционная работа. Но вызовы современности — экономические проблемы, миграция, высокий уровень злоупотребления алкоголем и наркотиками — заставляют специалистов центра искать новые формы работы которые могли бы помочь семьям, чьи жизни затронуты социальными проблемами. Подразделение социально-педагогического сопровождения было создано в 2011 году и стало выполнять роль инновационной площадки. В публикации Джеффа Малгана “Социальная инновация: что это такое, как ее использовать и как ускорить”1 приводится максимально короткое определение социальной инновации — “новые идеи, которые решают социальные задачи”. Это определение можно представить и в расширенном виде: “социальные услуги или деятельность, которые вводятся с целью удовлетворения социальной потребности и которые в основном разрабатываются и распространяются организациями, чьи первостепенные задачи — социальные” 2. Социальную задачу, которая стоит перед сотрудниками подразделения, можно сформулировать как предоставление необходимой педагогической, психологической и социальной помощи детям, столкнувшимися с трудностями в адаптации в системе образования и их семья. За годы существования сотрудники подразделения адаптировали множество инновационных для центра и системы образования программ и форм работы на основе восстановительного, нарративного и ориентированного на решение подходов. Семейные групповые конференции являются одной из таких форм работы — они стали одним из способов принятия решения и выработки плана действий в работе с семьями, обращающимися к нам за помощью.

Читать далее

Реклама

Социальный работник идет к психотерапевту

Это небольшая зарисовка в формате «накипело». Она содержит некоторые наблюдения из собственного опыта и из опыта коллег и друзей. Под социальной работой я здесь подразумеваю более широкое поле профессий — т.е. всех тех, кто работает, в социальной сфере, например, социальные работники где бы то ни было, социальные педагоги в школах, психологи в школах, в тюрьмах, в домах для престарелых, сотрудники НКО и благотворительных организаций, и т.п.  Под психотерапией — психотерапию, с которой я сталкиваюсь сейчас у нас в стране, или скажем уже, в Москве.

Когда социальный работник идет к психотерапевту — это хороший знак, это необходимо для того, чтобы не выгореть. Все мы можем прочитать об этом в учебниках: супервизия и личная терапия. С супервизией могут быть проблемы, потому что эта практика еще не совсем популярна, да и многие социальные сферы только начинают осваиваться социальными работниками, то есть порой еще слишком рано, чтобы можно было найти опытного наставника.   С личной терапией вроде бы все должно быть в порядке. Ан-нет.

Честно говоря, в последнее время я выбираю терапевта, словно бы это я сама принадлежу к некоей социально исключенной группе, как будто это я ношу в себе некую стигму. И стигма эта — «работник социальной сферы». И я точно знаю при каких терапевтах мне не стоит даже заикаться о своей работе.

Да, моя работа, кажется, не из сладких —  паллиативная помощь детям. До этого моя деятельность тоже была благоприятной для интерпретаций — уличная работа с потребителями наркотиков. И да, очень часто выходило, что мой выбор профессии считался некоей паталогией — терапевты хотели исследовать мое прошлое и найти некоторый травмирующий опыт, который бы объяснял мой выбор профессии и «выводил на чистую воду» мои ценности — например, стремление к социальной справедливости и т.п. Недавно я предложила работать в социальной сфере одной из своих знакомых, однако ее терапевт «отговорил» ее, кажется, используя тот же нехитрый механизм.

Одна из моих ценностей, которые интерпретируются без запроса, — отсутствие большого интереса к успешной частной практике и к зарабатыванию очень-очень больших денег. Отсутствие этого интереса словно бы подчеркивает «патологичность» моего выбора профессии. Хотя я сейчас зарабатываю достаточно, думаю, что даже больше, чем некоторые частнопрактикующие терапевты. Предложение поисследовать эту мою «проблему» нелюбви к успешности вызывает желание предложить терапевту поисследовать некоторую его проблему, а именно — его собственные отношения с деньгами и успехом, которые вынуждают его ставить под вопрос мой стиль жизни. К сожалению, такая установка у наших терапевтов распространена, что делает поиск терапевта для социального работника достаточно сложной задачей.

Один из терапевтов, с которыми мне довелось обсуждать работу, сказал мне как-то, что он «не верит» в то, что я делаю, считает то, что я делаю неэффективным. Для социальной работы, которая стремится в свой научной части быть «evidence-based», такой взгляд — профанация. Я использую только те практики, что доказали свою эффективность, и если терапевт не верит в меня в этом вопросе и высказывается в регистре мнения, а не знания, лично я теряю к нему доверие. Мною это переживается как очень грубая оценка.

И еще одно наблюдение — когда я говорю о своей работе, терапевты часто кивают головой и вздыхают «тяжелая работа». Думаю, что это ошибка феноменологического плана. Возможно, для терапевта моя работа — тяжелая, но мне гораздо проще составить план работы с семьей и работать по этому плану в течение месяца, чем три года проводить долгосрочную терапию с одним и тем же клиентом, который каждую встречу размышляет об экзистенциальных данностях. По мне, такая работа гораздо тяжелее моей. Похоже, что когда терапевт боится работы клиента, это не добавляет глубины их отношениям.

И последний жгучий вопрос — это плата за терапию. С этим туго, ибо если Вы нашли терапевта с «правильными» ценностями, может быть сложно убедить его в том, что Ваша работа не лежит в области коммерции, и Вы не готовы платить много. Разве отсутствие у Вас денег значит, что Вы с Вашей работой недостойны качественной психотерапии? Если бы терапевты совсем не практиковали гибкую ценовую политику, выходило бы, что работникам социальной сферы доставались бы только терапевты-новички и только на краткий период. К счастью, можно найти терапевта с опытом, с которым можно договориться.

Вышло так, что самый важный критерий для меня в поиске терапевта сейчас — его собственный опыт в социальной сфере. Кажется, что если терапевт сам частично практикует, он может учесть все те ньюансы, описанные выше, что сделает Вашу работу по-настоящему эффективной, а не вечной борьбой одного взгляда на мир и другого (которые в общем-то, имеют не такие уж и жесткие границы).

 

Саша


Центры для местного сообщества

Данная запись посвящена феномену «community centre». Адекватный перевод на русский язык для этого понятия подобрать сложно, поскольку оно представляет собой некоторую культурную реалию, в нашей стране, почти не наблюдаемую. В чем-то эта реалия соответсвует сельскому клубу или дому культуры, как мы его помним. В словарях предлагаются разные переводы «общественный центр»; «культурно-спортивный центр (районный или городской)», «центр жилого района или города»; «местный центр»; «общинный центр». Для этого понятия важными являются два момента: 1) разнообразие деятельности, которая осуществляется в центре; 2) локальность, ориентированность на местное сообщество.

История возникновения

История «центров для местного сообщества» берет свое начало в Америке в начале XX века, когда социальные активисты стали использовать школы во внешкольное время для различных нужд, в том числе образования взрослых, организации различных видов отдыха. Важной функцией этих центров было также объединение сообщества — местных рабочих, иммигрантов и т.п. — по территориальному принципу. К началу 1910-х годов такая практика стала узаконенной, несмотря на противостояние большой части политиков, поскольку, таким образом, сообщество могло мобилизоваться и стать некоторой самостоятельной политической силой. В 1916 году создается Национальная Ассоциация Центров для Местного Сообщества, к концу 10-х годов их уже больше ста по всей стране.

Центры для местного сообщества стали рассматриваться как инструмент для развития и защиты демократии (среди апологетов этой идеи была Мэри Паркер Фоллетт, одна из основательниц социальной работы в США). Однако в реальности этого не случилось – участники сообщества были по большей части ограничены работой в области организации клубов и кружков, при этом организаторов из сообщества в скором времени сменили профессионалы, не имевшие отношения к самому сообществу. Вместе с ростом количества центров росло и количество специально созданных  и переоборудованных для деятельности центров зданий.

Центр для местного сообщества, г. Киркдейл, Великобритания

Центр для местного сообщества, г. Киркдейл, Великобритания

И в Англии и в Америке на появление центров для местного сообщества также повлияло движение сеттельментов.

В Англии к этому стоит прибавить появление местных социальных клубов, куда приходили и где объединялись безработные из местных районов в поисках работы на благо сообщества (чаще всего в области ремесел и ручного труда). Постепенно к этому добавлялись образовательные курсы, культурные мероприятия, часто центры сдавали свои помещения под проведение кружков, местных праздников или встреч. Со временем эти центры давали путь для образования “ассоциаций жителей» или “органов местного самоуправления”  (community associations). Ассоциации таким образом преследовали цель представления и отстаивания интересов сообщества, а также самопомощи внутри сообщества. Но к 70-м годам в виду распределения власти внутри британского общества дейстельность ассоциаций более-менее свелась к поддержанию деятельности и зданий центров.

Деятельность центров сегодня

По оценкам специалистов к концу 90-х годов в Англии насчитывалось около 18809 зданий центров, при этом сегодня услугами центров пользуются около 4,4 миллионов людей еженедельно (примерно 10% населения страны), и 235000 людей задействованы в организации и руководстве дейятельности центров (не считая волонтеров). Таким образом, центры для местных сообществ продолжают предоставлять место для различного рода деятельности (образование для взрослых, поддержка престарелых, образовательная работа с дошкольниками или школьниками, также в них собираются представители различных политических партий и групп), а также рабочие места и  потенциал для объединения и изменения условий жизни внутри сообщества.

Клуб пожилых горожан, собирающийся в центре для местного сообщества, в городе Кроуфордсвиль, США. Членство в клубе стоит 7 долларов в год. Члены клуба играют вместе в бинго и в юкер, и ежемесячно собираются на обед. Также в центре проходят занятия йогой, ремеслами и аэробикой, кружок хорового пения - все для пожилых.

Клуб пожилых горожан, собирающийся в центре для местного сообщества, в городе Кроуфордсвиль, США. Членство в клубе стоит 7 долларов в год. Члены клуба играют вместе в бинго и в юкер, и ежемесячно собираются на обед. Также в центре проходят занятия йогой, ремеслами и аэробикой, кружок хорового пения - все для пожилых.

Часто подобные центры рассчитаны на отдельные группы, например центры еврейской, исламской или христинской общин, или молодежные центры.  При этом, если центры рассчитаны на все местное сообщество, то часто в них уживаются члены сообщества, которых рядом не часто увидишь. Это ведет к объединению сообщества во его многообразии, к диалогу внутри сообщества. Вот, к примеру, расписание работы центра в Южном Оксфорде, Британия:

Вторник Резьба по дереву
(дети 6-9 лет)
5.45-7.00pm Большой зал
Тай-чи
(для начинающих)
6.30-8.00pm Комната 5
Фламенко 7.15-8.45pm Большой зал
Айкидо 7.30-9.30pm Додзё
Анонимные игроки 7.30-9.00pm Комната 2

Часть этих организаций в Британии объединены в некоммерческую «Сеть Социальных центров». В Италии с самого начала, с 1970-х годов, такие центры стали также центрами политической оппозиции. Их создание было связано с социальным движением радикально-марксисткого толка, и различные инициативы, в т.ч. антиглобалисткие движения и организации, борящиеся за права нелегальных, выросли внутри подобных центров. В Сингапуре, наоборот, все центры подчинены государству.

Некоторые центры для местного сообщества существуют он-лайн в интернете: сообщество организуется на основании частных блогов, фотоальбомов, групп людей, членов сообщества, а участие в них определяется администраторами сайтов.

Организация подобных центров  была очень важной для истории социальной работы, так как дала почву для появления работы с сообществом, о чем мы напишем позднее.

Примеры центров для местного сообщества:

1)      http://www.russianmississauga.com/pages/mrcc.html — Русский Общественный Центр Миссиссаги / Mississauga Russian Community Centre (центр русской общины провинции Онтарио);

2)      http://www.oxfordcity.co.uk/oxford/home_community_community_centres.html — список центров в городе Оксфорд

От себя хочется добавить, что такие центры — хороший способ узнать, как зовут твоего соседа. Они возрождают чувство, что мы живем не по одиночке, чувство, по которому многие из нас, как кажется, соскучились.

Вернуться на главную страницу


Линда С. Уотсон. 10 фактов, которым я научилась у клиентов

(из журнала «Новый социальный работник», осень 2007)

Как социальный работник в медицинской сфере, я провела много времени, выслушивая своих клиентов. Из их рассказов мне стало понятно, что их можно считать людьми, которые выжили в системе, именуемой нами американской жизнью. Эти оставшиеся в живых научили меня многим вещам. По большой части, они научили меня, что выживание — не простое дело и оно не для слабонервных. Если человек обнищал, потерял работу, дом, пережил насилие, был забыт семьей или находится в сложной ситуации, связанной с взаимоотношениями, то такая обстановка учит большинство людей тому, как жить вопреки всем бедам. Вот десять фактов, которым я научилась:

1.Почти никто не хочет, чтобы вы решали их проблемы.
Я навещала невестку одного пациента в хосписе еженедельно почти месяц, когда вдруг она пришла ко мне и сообщила, что наши разговоры ее очень огорчают и она не хочет, чтобы я больше работала с ней. Как вы понимаете, я была в ужасе! Мне казалось, что я — опытный социальный работник и достаточно хорошо справляюсь со своим делом в случае с этой семьей.
Однако я попала в ловушку. Пока невестка рассказывала мне о своих чувствах по отношению к мужу и его семье, я все время предлагала различные варианты решения. Я была «взрослой женщиной с опытом», а она была умной, понимающей общительной женщиной. Что же пошло не так?
Во-первых (об остальном мы поговорим позже), я забыла о природе наших взаимоотношений. Мне начали нравится походы в тот дом и я полностью проигнорировала тот факт, что мы, на самом деле, не были в равных позициях. Я выступала там в качестве профессионала. Я должна была слушать и воодушевлять. Я забывала прислушиваться к себе, когда заводила одну и ту же пластинку с идеями, которые могли бы «помочь» ей. К счастью, она была очень умной женщиной. И она уволила меня! Это был урок, который я никогда не забывала и, насколько я знаю, ни разу больше не повторяла такой ошибки, по крайней мере, с клиентом. Наверное, моя семья может мне напомнить и другие случаи.

Читать дальше: Читать далее


Кейс-менеджмент

Сегодня мы напишем о такой модели социальной работы, которая называется кейс-менеджмент (case management, по-русски также назыв. «работа со случаем» или «социальной сопровождение»).
По определению Общества Кейс-менеджмента Америки (Case Management Society of America), «кейс-менеджмент — процесс, в котором объединяется оценка, планирование, помощь и поддержка в получении услуг, соответствующих потребностям здоровья клиента, осуществляемый посредством общения и поиска доступных ресурсов для достижения качественных и рентабельных результатов».
Кейс-менеджмент — достаточно распространенный метод на Западе, его используют в индивидуальной социальной работе с различными клиентами: бездомными, пациентами больниц, людьми, живущими с ВИЧ, неблагополучными семьями, людьми, освобождающимися из заключения, пожилыми, эмигрантами, в сфере восстановительного правосудия, зависимыми людьми и т.п. Иногда кейс-менеджеров нанимают частные компании, которых заботят частые болезни сотрудников – кейс-менеджер в этом случае помогает сотруднику спланировать лечение, проводит образовательные занятия относительно здоровья, помогает получить медицинские услуги т.п.

Кейс-менеджер беседует с семьей иммигрантов из Ирака, которые провели два года в лагере в Сирии, прежде чем оказаться в Балтиморе. (газета «Балтимор Сан», фото Чиаки Каваири, декабрь 23, 2008)Кейс-менеджмент в социальной работе одновременно направлен и на решение психологических, социальных проблем и проблем со здоровьем, и на работу с социальной системой, в которой живет клиент (от направления во всевозможные организации до адвокации).
Таким образом, кейс-менеджер должен обладать общими навыками социального работника, такими, как умение консультировать, должен разделять этические правила социальных работников. Кейс-менеджеры получают образование на факультетах социальной работы или медицинских факультетах и должны получать соответсвующие сертификаты.
Таким образом, кейс-менеджмент — это некоторое сопровождение клиента в решении его проблемы от начала и до конца. Целью кейс-менеджмента является предоставление социальных услуг самым эффективным способом, и оптимальные клиенты данных программ – люди с множественными психосоциальными проблемами и/или проблемами со здоровьем.

Кейс-менеджмент – это процесс, который развивается по определенным ключевым стадиям. Традиционные стадии кейс-менеджмента таковы:

1. Вхождение в контакт — например, аутрич; определение, подходит ли программа клиенту; вовлечение в программу.
2. Оценка — определение возможностей и потребностей клиента.
3. Планирование, опеределение целей — разработка совместно с клиентом ясного плана, содержащего цели, соотвествующие потребностям, и использующего возможности, выявленные при оценке. План должен состоять из объективных целей, быть привязан ко времени и регулярно обновляться.
4. Интервенция — определение подходящих под этап плана услуг и видов помощи. Направление клиента туда, где он может получить эти услуги и помощь.
5. Мониторинг/оценка — проверка того, работает ли план и приносит ли его выполнение ожидаемые результаты.
6. Завершение — закрытие случая, после того как план выполнен и с помощью выполнения плана достигнут желаемый эффект в удовлетворении потребностей, выявленных на стадии оценки.

Существует множество типов кейс-менеджмента(в зависимости от клиента, продолжительности программы и т.п.), и исходя из этого, стадии процесса могут пополняться или модифицироваться.
Также разработаны стандарты, по которым действует кейс-менеджер. Эти стандарты мы переведем и опубликуем позже. Пока по-англйски их можно найти тут: http://www.socialworkers.org/practice/standards/sw_case_mgmt.asp
Примеры работы программы кейс-менеджмента в России — программа фонда «Гуманитарное действие» (Санкт-Петербург) — http://haf-spb.org/programs/case и проект кейс-менеджмента с несовершеннолетними нарушителями (см. статью на Правда.Ру)

Что есть почитать по-русски:

1. Применение метода кейс-менеджмент в работе с несовершеннолетними правонарушителями в г. Архангельск — http://www.yar.nan.ru/resurs/uudoc/5.doc.
2. Социальное сопровождение в области ВИЧ»инфекции:
стандарты предоставления услуг (Публикация UNODC): http://www.unodc.org/pdf/russia/Publications/case_management_standarts_UNODC.pdf
3. Рекомендации по организации программ социального сопровождения для уязвимых групп(Публикация UNODC): http://www.unodc.org/pdf/russia/Publications/case_management_guidelines_UNODC.pdf
4. Работа со случаем как основа подготовки к освобождению и постпенитенциарного сопровождения подростков из воспитательной колонии. Оценка потребностей подростка (в рамках проекта — http://www.socialworks.ru/index.php?option=com_docman&task=doc_download&gid=12&Itemid=35

Саша и Арсений

Вернуться на главную страницу


Срез иглы (Канада), 2008

Мы выкладываем документальный фильм с русскими субтитрами, посвященный работе команды уличных медсестер в Ванкувере. Это аутричработники, которые помогают бездомным потребителям наркотиков, коммерческим секс-работницам и уличной молодежи.

Вообще этот диск — обучающий. Помимо фильма, который мы сегодня выкладываем, к каждой главе есть комментарии работников, а также в диск включены интервью с различными специалистами — медсестрой в маленьком канадском городке, терапевтом, работающим с зависимыми людьми, равными консультантами. Темы, которые обсуждаются — этика социальной работы, природа зависимости, действие наркотиков, социальная работа с сообществом, с коренным населением, секс-работа и наркотики. Также специально для фильма разработана рабочая тетрадь. Вот, например, разбор истории Лиз и Бекки в этой тетради.

Можно сказать, что фильм дает картину жизни реального человека в реальной ситуации  — улица и наркотики. И очень интересно следить за работой медсестер, что они говорят, а что не говорят, как оценивают состояние их клиентов, готовность к переменам в их жизни.

Предупреждение: фильм содержит тяжелые сцены. Не рекомендовано к просмотру людям, проходящим реабилитацию.

Просмотр по ссылке:

Вернуться на главную страницу


Синтия Дж. Уивер. Дети на пороге смерти: терапевтический диалог с помощью игры

(из журнала «Социальная работа сегодня» Т. 5, № 4, с.22)

Умирающие дети раскрывают свои страхи,мысли и верования посредством игры

Главная работа детей – это игра, и дети усердно работают над своей игрой. Играющие дети представляют тому, кто за ними наблюдает, окно в их чувства, верования, мысли и страхи. Они показывают, как проходит их жизнь вне игры и какой они хотят видеть свою жизнь в будущем. Со временем дети разрабатывают темы своей игры, в ней проявляются правила и границы, своеобразные ответы на понимание добра и зла, моделируются образы поведения, которые были характерны для их жизненного опыта (Тимберлейк & Катлер, 2001).

В отношениях ребенка и терапевта игра представляется интерактивной, а также – при лучших раскладах – недирективной практикой. Профессионал начинает работу с той точки, где находится ребенок и следует за ребенком. В самом начале терапевтических отношений через игру общее пространство ребенка и терапевта формирует безопасную среду для развития преданности и привязанности.

А что сказать про ребенка, у которого нет физической возможности играть? Как играет ребенок, чье тело ввиду врожденного дефекта или все ухудшающегося физического состояния не позволяет ему участвовать в игре? Как играет ребенок, прикованный к инвалидному креслу? Или ребенок, который не встает с больничной койки из-за тяжелейших ожогов? Во что играет парализованный ребенок? Во что играет ребенок на пороге своей смерти?

Для детей, которые знают о своей приближающейся неотвратимой смерти, игра становится способом поиска ответов на сложные вопросы, которые многие из нас задают себе, когда думают о смерти, например: «Почему с хорошими людьми происходят плохие вещи? Есть ли жизнь после смерти? Достаточно ли я хорош для того, чтобы попасть в рай? Каким будут вспоминать меня, после того, как меня не станет?» Приближающаяся смерть ребенка – это тяжелая область работы для профессионалов в любых сферах.

Недериктивная игротерапия, включающая творческое воображение ребенка – эффективный инструмент для того, чтобы помочь ребенку выразить свои страхи, чувства и верования на пути к смерти (Тимберлейк & Катлер, 2001). Темы игры проявляются в повторяющихся сценариях игр, помогая, таким образом, определить те зоны вопрошания и смятения, которые возникают у ребенка относительно его неизбежной смерти. Со временем терапевт может связать воедино страхи и вопросы детей, как они отражаются в их играх. Роль терапевта в этом случае состоит в предоставлении ребенку «безопасного места», где он может исследовать свои сомнения, а терапевт в свою очередь становится интерпертатором детской игры.

Мир Мелинды

Когда ко мне обратились с этим случаем, я решила, что это выходит за рамки моей профессиональной направленности, однако не смогла ответить «нет» из-за самого характера просьбы. Те, кто ухаживает за Мелиндой, задавали мне вопросы, требующие ответов, например: «Почему детям надо страдать и умирать?» Вопросы Мелинды, однако, не касались страданий или смерти, она спрашивала, например: «Как я попаду из этого мира в другой, и как будет выглядеть этот другой мир?»

Имея диагноз дегенеративного заболевания с детства, Мелинда знает о своей неминуемой смерти. Хотя ее тело быстро истощается, у нее острый ум, а ее эмоциональность делает ее притягательной и обаятельной личностью. Она не задается вопросом о причинах смерти или о сроке, когда за ней придет смерть. Родители Мелинды передали ее на попечение, когда она была еще младенцем, поскольку не были в состоянии заботиться в финансовом, медицинском и эмоциональном плане о ребенке, который, как им сказали, умрет в младенчестве. Мелинде уже шесть, и она пережила все изначальные прогнозы относительно срока своей жизни, но каждый день ее мысли все больше заняты жизнью после смерти. Люди, которые заботятся о Мелинде годами, тщетно пытаются ответить на ее вопросы, касающиеся надвигающейся смерти.

Мелинда очень жестоко ограничена физически — она не может самостоятельно пошевелить ни одной частью тела, она прикована к инвалидной коляске или к больничной кровати и зависит от подачи кислорода. Ее медленная речь осложняется наличием трахеотомической трубки. Ее дни состоят из того, что ее  перекладывают во избежание пролежней, кормят через соску, устраивают физиотерапию, привозят ее к врачам и показывают телевизор. Она посещает специальный школьный класс в местной государственной школе, куда ее привозят на микроавтобусе, снабженным гидравлическим подъемником — в компании медсестры, которая помогает ей при различных медицинских процедурах, которые необходимы ей в течение дня.
Я знакомлюсь с Мелиндой в школе, в классе, где кроме нее находятся еще дети с различными проблемами со здоровьем, учитель, две школьные медсестры и медсестра Мелинды. Комната полна медицинским оборудованием и пособиями для обучения, в ней приятно находиться, однако движение в ней исходит только от четырех людей — взрослых. Мелинда, ее медсестра и я перемещаемся из школьного класса в меньшую комнатку для обеспечения покоя и доверительной атмосферы. Пока мы движемся по длинному коридору, медсестра Мелины вполголоса рассказывает мне о своем собственном переживании, вызванном неминуемой смертью ребенка, о котором она ежедневно заботилась около трех последних лет. Для меня становится очевидным, что моя работа с Мелиндой будет проходить параллельно с работой с ее медсестрой, с ее суррогатной матерью. Медсестра необходима мне, чтобы наблюдать за медицинским оборудованием и передавать мне слова Мелинды в тех случаях, когда я не могу разобрать их, поскольку речь Мелинды зависит от трахеотомической трубки. Мелинда ведет нас по коридору легонько поворачивая головой, чтобы дать ход и направить свою компьютеризованную инвалидную коляску, работающую от батареи.

Терапевтическая игра с Мелиндой

Мелинда очень хорошо знает, в чем заключается роль социального работника — ребенок, чья жизнь регламентирована бесконечным количеством медицинских проблем, часто встречается с разнообразными социальными работниками. Мелинде, по всей видимости, нравится, что кто-то пришел к ней специально, чтобы поговорить с ней о том, как она умирает. Когда я использую при ней термин «преждевременное горевание» (anticipatory grief), она разъясняет, что она не горюет, но пытается определить, каков будет ее новый дом, после того, как она умрет. Всю жизнь переезжая из одного учреждения в другое, Мелинда, кажется, относится к наступлению к смерти как — буквально — к переезду из нынешнего учреждения, где она находится («групповой дом» — специальный дом, где люди с расстройствами и патологией живут и их обучают самопомощи, навыкам совместной жизни и работы — прим. переводчика), в другое учреждение (небеса), точно не понимая, ка будет выглядеть это новое учреждение и будет ли в нем все то, что ей необходимо для существования.

Глядя на медсестру, которая еле сдерживает слезы, сидя за спиной у Мелинды, я понимаю, что «преждевременное горевание» у нее, а не у Мелинды. Мелинда же готова покинуть «групповой дом» и переехать в свой новый дом с надеждой на лучшую жизнь.

Наша игра в первые несколько встреч заключается в изучении игрушек, которые я приношу с собой в сумке и добавляю к процессу, определяя, могут ли они нам помочь. У меня с сбой куклы, мягкие игрушки, бумага, цветные мелки, книги и другие инструменты, знакомые тем, кто играет с детьми в терапевтических целях. Мелинда со временем останавливается на трех маленьких игрушках на руку, которые мы с моей помощью устанавливаем на ее кресле. Она называет игрушки Салли, Бобби и Мелинда и очень выразительно использует свое воображение, чтобы представить, чем они все вместе занимаются. Их игра происходит на детской площадке: качели, горка, карусель — все, что требует физической активности. Мелинда показывает мне — чтобы играть, ей не обязательно быть в хорошей физической форме. Она визжит от радости, воображая, как Салли, Бобби и Мелинда скатываются вместе с горки: кряхтит за Бобби, когда он раскачивает качели с Салли; и громко смеется, когда Мелинда заставляет Бобби подпрыгивать на доске.

Воображаемая игра Мелинды передает качество заботы, которое она получает в «групповом доме». Игрушки в ее игре так же проявляют себя в своем окружении, как и она, когда взаимодействует с другими вне «группового дома». В ее воображаемой игре она проявляет себя как творческий, изобретательный, общительный и заботливый человек, воспроизводя то отношение, которое к ней ежедневно проявляют другие. Когда игрушки не соглашаются, Мелинда привлекает всех к разрешению проблемы, находит компромисс и продолжает играть. Мелидна показывает, насколько ей хочется общаться с другими людьми.

В разгаре рабочего процесса, наших сессий с Мелиндой я понимаю, что в ее игре никто никогда не получает серьезных травм и не умирает. Я подталкиваю Мелинду к разговору о смерти, хотя бы о смерти игрушки, но смерть никогда не появляется в ее игре. Если игрушка поранилась на игровой площадке или серьезно заболела или если дедушка игрушки постарел и готовится умирать, смерть все равно не наступает. Всегда рядом есть кто-то, кто делает искусственное дыхание, а когда кончается кислородный баллон, всегда под рукой оказывается еще один, скорая всегда приезжает вовремя, а на каждое смертельное заболевание находится новое лекарство. Забота, которой окружена Мелинда и которая делает ее жизнь безопасной, а также ее позитивный взгляд на жизнь, очевидно, проявляются в том, как она играет.

Освободиться от мыслей о смерти

Чтобы освободиться от мыслей о смерти, Мелинде нужно узнать, что это за место, куда она попадет, когда умрет. Вот почему она настаивает на том, чтобы ее лягушку-любимицу, которая умерла в прошлом месяце, держали в холодильнике «группового дома». Местные сотрудники пытались похоронить лягушку, но Мелинда не хотела даже слышать об этом. В связи с озабоченностью персонала и неумением Мелинды пережить смерть лягушки ко мне и обратились за помощью.

В начале одной из сессий с Мелиндой, я, используя свое собственное воображение, предлагаю новую игру. И хотя я внутренне содрогаюсь от предложения такой игры смертельно больному ребенку, Мелинда с волнением соглашается в нее поиграть. Я объясняю, что эта новая игра называется «Давай я притворюсь мертвым» и что одна игрушка умрет, попадет на небеса, а потом вернется и расскажет нам, что это за место. Я четко провожу границу между реальной жизнью, в которой, когда люди умирают, они не возвращаются к жизни на земле, и игрой, в которой мы притворимся, что они могут вернуться и рассказать нам про их путешествие. Уже ранее Мелинда определила «небеса» как некоторое место, но не очень ясно себе представляла, как это место выглядит, кто в нем находится и как туда попадают.

С готовностью принимаясь за игру, Мелинда рассказывает мне, что чтобы попасть с земли на небеса после смерти необходимо отрастить крылья, подобно тому, как гусеница становится бабочкой. Мелинде необходимо знать о преобразовании и перемещении человека из этой жизни в следующую — это необходимо для человека, который всю жизнь сталкивается с преобразованием и перемещением. Она зависит от медсестер, которые переносят ее с кресла на кровать, укладывают ее, меняют ей позу, переворачивают во время сна, потом каждое утро переносят ее обратно в кресло. Она знакома с распорядком жизни «группового дома», где передвижение большого количества детей с ограниченными физическими возможностями требует огромного штата персонала и использования гидравлических устройств для поднимания детей. Мелинда ясно понимает, что для походов в школу, работы над разными заданиями и просто жизненными навыками ей необходимо участие медсестры, в то время как другие дети физически независимы во всем этом. Мелинда очень ценит новейшие технологии, которые позволяют ей пользоваться креслом, готовым везти ее, куда она ни пожелает, стоит ей только легонько повернуть голову. Перемещение из одного места в другое — процесс, который занимает почти всю жизнь Мелинды, поэтому проблема перемещения с земли на небеса должна быть решена в самую первую очередь. Согласно убеждениям Мелинды наличие крыльев должно решить эту проблему.

Представления о небесах

Когда проблема с перемещением отпадает, Мелинда готова направить свое воображение на исследование небес. Теперь во время нашей воображаемой игры Мелинда быстро придумывает сценарий по которому моя игрушка, Салли, получает серьезную травму и умирает. Когда Салли-игрушка падает с горки, вокруг не оказывается никого, кто умеет делать искусственное дыхание, у скорой помощи по пути лопается колесо и Салли умирает. Мелинда затихает, ожидая, когда я совершу свое вымышленное путешествие на небеса и вернусь. Через краткий промежуток времени она с воодушевлением говорит: «Расскажи мне, что же ты увидела на небесах!». У меня есть свои теологические и религиозные представления о небесах, но я должна работать с представлениями Мелинды, а не со своими. Мелинда никогда не посещала церковь, синагогу или мечеть, и ее родители не наделили ее принадлежностью ни к какой конфессии, когда помещали ее в «групповой дом». В условиях группового дома нет никакого доступного окружения для религиозных нужд таких детей, как Мелинда. Мелинда смотрит на небеса не с религиозных и теологических позиций, а скорее с точки зрения перемещения. Ей ясно, что она попадет на небеса, но не ясно, как ее туда перевезут или как там все будет устроено. Я рассказываю ей, что мое воображаемое путешествие на небеса было быстрым и безопасным, и что когда я попала туда, меня встретило много детей, которые показали мне детскую площадку с большим количеством качелей, каруселей и т.п. Мелинда широко раскрывает глаза и улыбается. Она говорит, что теперь настала ее очередь играть.

Наши игрушки снова вместе играют на детской площадке и снова помощь не приходит вовремя и игрушка Мелинды умирает. Мелинда закрывает глаза и притворяется, что она на небесах. Я сижу тихо и могу только представить себе, куда ее ведет ее воображение. После паузы, которая кажется мне длиной с вечность, Мелинда открывает глаза и рассказывает мне, что она тоже нашла детскую площадку на небесах и что это место было прекрасным. Потом она рассказывает мне о другой девочке на небесах, с тем же именем, что и у нее, которая говорит Мелинде, что когда она вернется на небеса окончательно, она может не брать с собой свое инвалидное кресло. Девочка рассказывает, что на небесах нет нужды в инвалидном кресле, поскольку там Мелинда сама сможет кататься на чем угодно на детской площадке в отличие от своей прошлой жизни на земле.

Позже на той же неделе, разговаривая с сотрудниками группового дома, я узнаю, что Мелинда попросила похоронить замороженную лягушку. Мелинда попросила сотрудников украсить пустую коробку от обуви для своей лягушки, и вместе они устроили похороны в саду за групповым домом. Во время нашей следующей встречи Мелинда рассказывает мне, что на небесах есть еще и пруд, где живут и играют лягушки.

Бретт Веб-Митчел (1993) рассуждает о чертах, выявленных в работе Роберта Коула (1990), когда «… взрослый становится учеником, общаясь с ребенком, который преподает урок жизни… дети становятся учителями, предлагая взрослым ученикам живой материал для их абстрактных концепций и теорий» (с. 10).

Хотя я и представила услуги и некоторые интервенции Мелинде и сотрудникам дома, в котором она жила, Мелинда поделилась со мной живым воплощением моей концепции, теорий и теологических воззрений. Мелинда не только подсказала мне, как работать с детьми с серьезными физическими ограничениями относительно их надвигающейся смерти, она также позволила мне расширить взгляд на возможную жизнь после смерти — как на детскую площадку, где дети могут кататься и качаться, на чем они захотят, слушая хор лягушек из пруда по соседству.

Синтия Дж. Уивер, доктор философии, магистр богословия, член Академии сертифицированных социальных работников, лицензированный социальный работник, работает в качестве старшего преподавателя Университета Мэриленда. Она проработала более 25 лет с детьми в государственных и частных учреждениях, имеет практику работы в сфере ранних интервенций, умственной отсталости, работает с религиозными представлениями.

Источники:

Coles, R. (1990). The Spiritual Life of Children. Boston: Houghton Mifflin Company.

Timberlake, E. M., & Cutler, M. M. (2001). Developmental Play Therapy in Clinical Social Work. Boston: Allyn & Bacon Publishing House.

Webb-Mitchell, B. (1993). God Plays Piano, Too: The Spiritual Lives of Disabled Children. New York: Crossroad Publishing Company.

P.s. — от Саши-переводчицы — См. также по теме статью Кэти Малчиоди: рисунки больных и умирающих детей и Кэти Малчиоди: рисунки детей, переживших социальную жесткость

Вернуться на главную страницу