Огден Роджерс. Социальная работа в отделении скорой помощи.

В начале декабря воздух серый и холодный. Мягкий бриз со стороны гавани проскальзывает по фасадам небоскребов на Моньюмент стрит и превращается в колючий и сильный ветер, который словно бы всегда дует тебе в лицо. Я прохожу квартал от стоянки и спускаюсь на дно ущелья больницы Джона Хопкинса. Надо мной возвышаются этажи хирургических и терапевтических отделений, все они полны пациентов. Тысячи людей носятся туда-сюда суетливым шагом, зовущимся на местном жаргоне  «походка Хопкинса». Я направляюсь к концу квартала, там, где пересекаются Моньюмент и Вулф стрит. Это подвал огромного медицинского комплекса. Тут располагается скорое отделение больницы Джона Хопкинса, где я работаю в качестве дневного социального работника – с 10 утра до 7 вечера.

В отделение ведут пять дверей, и подъезд к четырем из них уже заставлен оранжево-желтыми машинами Пожарного Департамента города Балтимора. Я подхожу к большим электрическим дверям отделения, украшенным логотипом с величественным куполом больницы и фразой, написанной крупными буквами: «НЕ ТОЛКАТЬ». Я улыбаюсь про себя при мысли, что сегодня вечером буду читать здесь лекцию медикам четвертого курса об этике в отделении скорой помощи. Я попрошу их выйти к дверям, прочитать эти слова и подумать над всеми возможными значениями, которые в них заложены («Do not push” — можно перевести также «не давить», «не принуждать» — прим. переводчика).

Комната ожидания, как всегда, забита до отвала. Несмотря на все усилия современной архитектуры сделать это место более ярким, оно все равно смахивает на автобусную станцию. Здесь ютятся порядка 80 мрачных, усталых, по большей части чернокожих людей, закутанных в пальто, скрючившихся на пластиковых стульях. Вокруг них носятся терапевты, пациенты, студенты-медики и я – все по большей части белые и по большей части будто бы вечно куда-то спешащие. Я знаю, что некоторые из ожидающих все еще будут здесь, когда закончится моя смена.

Я бросаю пальто в угол шкафчика, который по совместительству является моим кабинетом, и проглядываю записки, скопившиеся здесь за утро в ожидании меня.

Медсестра пожертвовала немного одежды для «шкафа с одеждой», который я устроил для наших бездомных пациентов (они у нас частые гости, но к ним отнюдь не всегда относятся с должным уважением). Я складываю вещи по стопкам – кофты, рубашки, брюки. Тайно надеюсь, что она увидит, как через несколько дней кто-то безымянный выйдет в этой одежде из больницы. Вдруг это каким-то образом уменьшит пропасть между ними.

В комнате ожидания спит молодой человек – у него вроде бы нет никаких проблем со здоровьем. Говорит, что ему семнадцать лет, и что он сбежал из Сан-Диего. Я рассказываю, что пришел помочь. Он уже завтракал, и я придумываю, что бы раздобыть ему на ланч, одновременно пытаясь разговорить его. Его история очень подробная и спутанная, и немного фактов в ней не особенно ее проясняет. Я звоню в пару мест и узнаю, что ни одного из названных парнем адресов в Сан Диего не существует. Я подхожу к нему по нескольку раз, каждый раз пытаясь получить от него еще немного информации. В попытке найти какое-то место, куда можно было бы направить этого юношу, я выясняю, что он видимо уже рассказывал похожие истории в Департаменте социальных услуг и в Traveler’s Aid (организация, оказывающая помощь бездомным, переселенцам, семьям, а также всем путешествующим, оказавшимся в кризисной ситуации – прим. переводчика).  Когда я говорю ему о том, что выяснил, при этом заверяя, что я все еще готов предоставить ему помощь, он рассказывает, что на самом деле, он беженец с Ямайки и у него документов. Просит дать ему денег на автобус, чтобы доехать до консулата в Вашингтоне – в сорока милях отсюда. Я не очень ему верю, поскольку акцент у него вполне американский. У нас есть медсестра из Кингстона, и я прошу ее помочь мне проинтервьюировать юношу. Очень скоро становится ясно, что он снова врет. Парень злится. Я говорю, что, как мне кажется, он в какой-то очень сложной ситуации, и я хотел бы ему помочь. Всей правды мне не надо, но ему стоит сблизиться со мной ровно настолько, насколько это необходимо для поиска наилучшего выхода для него из этого места. Он смотрит на меня со злостью и молчит.

Звенит звонок и голос по радио, прерываемый помехами сообщает, что до прибытия двух срочных пациентов остается пять минут. Я желаю разозленному парню приятного аппетита и говорю, что вернусь через час. Не успеваю добраться до своего офиса, как в одни из ворот скорой помощи ввозят пациента – прямо в первую палату интенсивной терапии. Через несколько секунд во второй палате тоже кипит деятельность. Я подаю знаки врачам из обеих палат, чтобы меня впустили – необходимо собрать все до мелочей – адреса, имена, информацию о членах семьи, которые могут приехать. Мне дают перчатки, и я прохожу в палаты, подбирая разрезанную одежду и ища в ней все, что поможет идентифицировать этих людей. Я нахожу дамскую сумочку в первой палате и кошелек — во второй. Кошелек рассказывает мне много что о мистере Толливере. Он парикмахер и муж, за последние три года много раз попадал в отделение скорой помощи с сердечными проблемами. Еще в кошельке есть сильно потертая фотография, где он стоит вместе с женщиной, оба молоды и счастливы.

Сквозь трубки, локти врачей и электроды можно увидеть обоих пациентов. И он, и она – пожилые и без сознания. Я подготавливаю семейные комнаты для родственников – тихие места, куда можно разместить людей в тревоге и в ожидании. Невысокая женщина в возрасте вместе с взрослой дочерью ищут пациента из второй палаты. Я спрашиваю женщину, не зовут ли ее миссис Толливер. Рассказываю им о пациенте и пытаюсь поддержать – это то, что требуется людям в подобном кризисе. Я готовлю их к «врачебному случаю». Пальто пожилой женщины источает запах нафталина и чуть заметный аромат старых сигар. Они сидят тихо, дрожат, в ожидании трагедии.

Пациентка из первой палаты через тридцать минут приходит в себя и теперь находится в стабильном состоянии, так что ее можно переправить в кардиологическое отделение. Пациент из второй палаты, кажется, скончался в больнице, не приходя в сознание, но попытки воскресить его все еще продолжаются. Сейчас «начало месяца» — это значит, что в отделении скорой помощи новый набор врачей и интернов, и им нужно практиковаться в реанимировании. По мне, лучше бы они практиковались на ком-нибудь, кто уже достаточно мертв, чем на том, кто еще достаточно живой. Я никак не могу смириться с этими занятиями.

Спустя час или даже больше, Уивер, врач, объявляет о смерти. Я помогу ему сообщить родственникам. Сейчас я помогаю медсестре в ее тихом труде – обмывании тела. Уивер говорит по телефону и улыбается. Его пациент умер, но газы крови и электролиты, выделившиеся во время реанимации, показывали, что пациент был жив. «Это так интересно, дружище, так интересно!» — говорит мне Уивер. Я подхожу и хлопаю его по плечу: «Да, здорово, Мартин! Ты потрясающий врач. А теперь давай передохни, переключись на другое дело, и вместе сходим в семейную комнату – надо сообщить жене пациента, что у нее умер муж». Уолтер напрягается, а я все еще держу его за локоть. Мой жест теперь уже значит не поздравление, а поддержку. «А… да, да, Давай. Как его звали?»

В семейной комнате в тишине сидят родственники мистера Толливера, пережившие его. За последний час я часто заходил и входил в комнату, передавая им новости. Они уже готовы услышать, что он скончался, но пока эти слова не произнесены, все еще остается место для молитвы и надежды. Мы уже делали это с Уивером много раз до этого. Он обычно уклоняется от прямого ответа, и когда чувствует себя совсем некомфортно, пускается в перечисление запутанных деталей и начинает говорить на медицинском жаргоне. Но с каждым разом у него получается все лучше. Сегодня он отказывается от привычного жаргона и передает лишь краткую информацию об основных шагах, которые были приняты в попытке спасти этого человека. Я же даю семье некое объяснение его слов, которое с одной стороны подталкивает его к дальнейшей беседе, а с другой — дает время для короткой передышки. Он снова вступает в разговор, говоря просто: «Мне очень жаль, миссис Толливер. Мы делали, что могли, но сердце Вашего мужа просто не выдержало. Он скончался».

— Джонни умер? – тихо переспрашивает она.

— Да, мадам, — отвечает Уивер.

Я спрашиваю супругу и дочь, не хотят ли они пройти со мной в палату, чтобы посмотреть на покойника, и они молчаливо соглашаются. Я оглядываюсь и вижу, что Уивер ушел. Его работа во второй палате закончена. Он возвращается к живым. Я же пойду с миссис Толливер и ее дочерью на встречу с их утратой.

Когда я возвращаюсь в комнату ожидания, юноша выглядит уже не таким мрачным, и кажется, несколько сдавшимся. Я догадываюсь, что он тоже уже догадался, что его истории и время закончились. Ему никто не устроил скандала, он получил еду, и может быть, ведь правда, может быть, этот социальный работник его не проведет. Теперь его история достаточно сумбурна и менее детальна и поэтому более похожа на правду. Он из Филадельфии и влип в какую-то историю со своими «товарищами», которым продавал крэк. Он в спешке покинул Филадельфию. Машина, которую он украл, сломалась, и парень счастливым образом выбрался с трассы, сумев не привлечь внимание дорожной полиции. У него есть бабушка в Вашингтоне, и он пытается добраться до ее дома. «Кажется, это дело всего одного звонка», решаю я и спрашиваю, не даст ли он мне номер ее телефона. Сначала парень не дает прямого ответа, а потом говорит, что пару раз ее обманывал, и не уверен, что она станет ему помогать. Я говорю – а почему бы нам не попробовать, это же всего лишь телефонный звонок.

Снова звучит сигнал, и какой-то бестелесный голос диспетчера сообщает, что у нас есть 12 минут, чтобы подготовиться к прибытию вертолета педиатрической службы. Медсестры бросаются готовить палату. Врач скорой помощи вызывает педиатора-невропатолога, чтобы тот собрал свою команду в отделении. По радио зачитывают отчет. На борту вертолета маленькая девочка, которую сбила машина, ехавшая задним ходом. Из слов врача, зачитывающего цифры и факты,  можно понять, что девочка сильная, но находится в критическом состоянии. В голосе врача чувствуется внимание. Где-то там, над  Чесапским заливом он сейчас смотрит на истекающего кровью ребенка, и знает, что лишь несколько километров и минут отделяет это происшествие на дороге от того, чтобы стать «врачебным случаем» в травмотологическом центре. Люди и вещи мелькают вокруг, и только эта маленькая девочка остается лежать перед ним.

И снова в комнате ожидания я беседую с бабушкой семнадцатилетнего парня, пытаясь объяснить, кто я и почему я беспокою ее по поводу этого внука, который никого-не-уважает-врет-ворует-и-обманывает. Она переводит дыхание и снова спрашивает, почему-он-в-больнице, ранен-ли-он и все-ли-будет-с-ним-в-порядке? Я пытаюсь ее успокоить по поводу его нынешнего состояния, не заостряясь на его потенциальном социальном и легальном статусе. Я хочу, чтобы они поговорили. Спрашиваю, может ли она поговорить с ним минутку, и она соглашается. Я прикрываю рукой трубку, когда передаю ее парню: «Будь вежлив с этой пожилой леди, — предупреждаю я его. — Она переживает за тебя больше, чем кто-либо другой в Балтиморе».

Девочка с Восточного побережья уже находится в бессознательном состоянии в третьей палате интенсивной терапии. Если бы не красная струйка крови из правого уха и чуть заметный синяк над правым глазом, она бы казалась обычной четырехлетней девочкой. Она находится в центре все разрастающейся толпы, что говорит о том, что здесь представлен случай интенсивной педиатрической терапии. Комната наполняется интернами, местными врачами и медсестрами из травматологического отделения, каждый отвечает за какую-то часть ее выздоровления: неврология, отделение внутренних болезней, отделение дородовой интенсивной терапии, хирургия. Команда травмотологов-педиатров полностью задействована в процессе первичной оценки, и просьбы о совете то и дело доносятся из-за спин хирургов.

Девочка в центре внимания, на нее направлены глаза, руки, и все мысли – лишь о показателях ее жизнедеятельности.

Многие из этих людей — «участники», но гораздо больше «наблюдателей». Они «интересуются этим делом», следят за тем, как формируется стратегия сборки этой поломанной девочки в одно целое. Те, кто стоят дальше всего, вытягивают шеи, чтобы хоть что-то увидеть. Иногда переговариваются с другими такими же наблюдателями. Это больница при университете, и сейчас проходит один из классов. Я наблюдаю за местным молодых местным врачом, который затиснулся в задний угол – запоминаю его. Он стоит на стуле, так лучше видно. Руки в перчатках, сложены — одна в другой.

У красивой девочки, которая, кажется, «на грани», дела идут хуже, и что раньше было просто травмой головы, на глазах перерастает в обширное «хирургическое» вмешательство. Вот уже скоро конец, а пол залит кровью и другими жидкостями, завален мусором, мимо молниеносно пролетают рубленые фразы врачей, и молодая женщина раскрывает грудную клетку ребенка и сжимает обездвиженное сердце, надеясь его оживить. Когда надежда умирает у всех, кто-то во врачебном халате говорит мягко, но при этом твердо: «Спасибо всем вам. Наша работа закончена». Тихое замешательство, и еще недавно забитая доверху комната вмиг становится абсолютно пустой. Я ухожу, чтобы подготовить семейную комнату.

Когда я иду обратно через комнату ожидания, меня останавливает тот угрюмый парень, который уже не угрюм, но улыбается, машет мне рукой и выглядит так, словно стал моим лучшим другом. «Эй, дружище! Я отсюда валю! —  говорит он. – Мои предки уже едут за мной».

— Подвезут тебя, — шучу я.

— Да, подвезут, — улыбается он.

— И смотри, не подводи старую леди! – грожу я пальцем. – Она тебя любит.

— Спасибо, дружище! – отвечает он. – За мной должок.

Я прошу его рассказать мне, где он оставил машину, на которой ехал из Филадельфии, и, не медля ни секунды, он выдает мне адрес – около шести кварталов от больницы. Жму его руку и возвращаюсь к палатам интенсивной терапии.

Палата номер три уже убрана и пуста – в ней сейчас только двое. Я заглядываю в нее из соседней комнаты. Под бело-зеленым больничным освещением лежит мертвый ребенок, накрытый белоснежными простынями. Нет ни трубок, ни аппаратов. Молодой врач, которого я заметил раньше на операции, стоит тут. Он уже обмыл лицо девочки, и пытается закрыть ее кровоточащее ухо марлевым тампоном. Врач молчит, и по его щекам текут слезы. Тампон не вставляется, все время норовит выскочить, врач не оставляет попыток его вставить, но все равно ничего не выходит. Он пробует снова и снова, словно бы застрял на этом действии. У него едва заметно дрожат руки. Я подхожу бесшумно и пытаюсь помочь. Вроде получилось. Подаю ему руку: «Вас зовут доктор Мендес, не так ли?» «Да, — сжимает мою руку в ответ, не отводя взгляда от лица девочки. – Рубен».

— Пойдемте выпьем кофе, Рубен. – предлагаю я. – Мне бы не помешала сейчас чашечка.

— Да, точно, — кивает он в ответ.

Спустя какое-то время меня вызывают к стойке ресепшена. Большой толстый чернокожий мужчина, который мне давно известен, стоит прямо перед медсестрой. Она смотрит на него с несколько раздраженной улыбкой и жестом приглашает меня сделать хоть что-то. У него пухлые щеки и отрешенный взгляд.

— Мне очень плохо, мне очень плохо – ммммм, мммммм», — монотонно бубнит он.

— Мне очень плохо, мне очень плохо –мммм.

— Выключите машины, выключите машины – ммммм, мммм.

— Выключите машины, выключите машины – ммммм.

Его зовут Вилли, я улыбаюсь ему и предлагаю свою руку, он слабо хватается за нее. «Ну что ж, Вилли, давай осмотримся тут», — приглашаю я, и мы начинаем прогулку по отделению интенсивной терапии. Осматриваем территорию. Я совершаю с ним осведомительную прогулку, и киваю всем, проходящим мимо. Те, кто знают меня и Вилли, улыбаются и кивают в ответ. Спустя пять минут становится очевидным, что все машины, которые только можно придумать, выключены. Плечи Вилли расслабляются, и я провожаю его до выходы. Через пару недель он снова придет на встречу с врачом, чтобы получить свой проликсин, и мы еще раз повторим нашу инспекцию.

Моррисон, патрульный полицейский, пробегает мимо в поисках медсестры, которой он хочет назначить свидание. Он подмигивает мне и говорит, что я, должно быть, лучший друг Вилли. Я тоже подмигиваю ему и отвечаю, что я лучший друг всем. Мы останавливаемся у ресепшена, чтобы немного передохнуть. Все это Моррисон время держит наготове свою рацию.

Патрульные полицейские ездят по всему Восточному округу. Они доезжают до места, где другие офицеры произвели арест и перевозят арестованного в местную тюрьму для заключения. Моррисон также подрабатывает как полицейский при скорой помощи, и сколько я его знаю, служит неким посредником между мной и другими офицерами полиции. Когда встает вопрос о домашнем насилии, я и полиция должны работать вместе, и Моррисон помог мне в некоторой степени прорубить лед между нами. Каждый второй месяц я выезжаю на смену вместе с кем-нибудь из округа. Я использую это время, чтобы офицер мог проверить меня за рулем, и чтобы мы могли договориться, как мы можем помочь друг другу в наших общих сложных ситуациях. Позже мы поедем в Клуб Полицейского союза и выпьем чересчур много пива. Теперь бывают времена, когда мне звонят и просят подъехать куда-то в нашем районе, чтобы помочь офицеру на месте. Здорово, что эти отношения работают.

«Эй, Моррисон, — я тихонько хлопаю его по плечу. – Если ты пообещаешь мне не спрашивать, откуда я об этом узнал, я тебе кое-что подарю». Моррисон размышляет с минуту, а потом говорит: «По рукам. В чем дело?»

«На углу Бродвея и Истерн авеню стоит зеленый джип «чероки» с пенсильванскими номерами. В нем закончилось горючее, и мне кажется, он приехал сюда прямиком из Филадельфии. У меня дар ясновидца».

«Круто» — отвечает Моррисон и тут же подносит рацию к уху.

Спустя несколько часов приезжает мать девочки. На пути в семейную комнату она спрашивает меня, все ли в порядке с ребенком. Когда я оказываюсь в замешательстве и отвечаю, что сейчас позову доктора Сильверстайна, чтобы он пришел и поговорил с ней, она уже понимает, что ее дочь мертва, начинает рыдать и бить меня по груди. Я одной рукой удерживаю ее, а второй делаю знак охране, что беспокоиться не о чем. Вместе мы втискиваемся в спокойную семейную комнату, чтобы  разобраться с этой историей.

Спустя некоторое время, после того, как она немного пришла в себя в руки и поговорила с лечащим врачом, мы вместе идем в третью палату и проводим некоторое время рядом с телом ребенка. Мать гладит лоб маленькой девочки: «Сейчас она выглядит как ангел, — шепчет она. – Ангел на небесах». Я киваю, держа ее за вторую руку. Мать спрашивает, хочу ли я посмотреть на фотографии ее маленькой девочки, которые она держит в кошельке. В тот момент нет ничего для меня важнее, и мы смотрим эти фотографии вместе.

После того, как все закончилось, я отсылаю тело девочки в морг, а мать передаю в руки тех людей, которые вместе пропутешествовали с ней километры до нашего отделения скорой помощи. Теперь они вместе вернуться в городок, откуда они родом, с чувством, что их жизнь никогда уже не будет такой, как прежде. Я чувствую себя усталым и надеюсь, что сегодня уже не будет ни одной детской смерти. И тут же отменяю эту мысль в связи со своим «магическим» запретом на такие желания, потому что они частенько оборачиваются против меня. Вот с такими битвами с применением магии мне приходится  сталкиваться здесь, в отделении скорой помощи. Я сижу за единственными во всей округе электрическими дверями и постоянно наблюдаю бедность, смерть и трагедии. Временами поддержкой мне служит человеческая сила, которая вдруг проявляется. Юмор, храбрость и сострадание, которые незаметно и, несмотря на все препятствия, проникают сюда. Из всех тяжелых реалий жизни Восточного Балтимора меня всегда вытягивают за шкирку мои желания и надежды. Я постоянно мечусь между желаниями и реальностью. Иду, наливаю еще одну чашку кофе и, наблюдая из-за стола за площадкой перед отделением скорой помощи, я замечаю невысокого бездомного парня, который выходит из больницы в рубашке, которую я сложил сегодня с утра в «шкаф с одеждой».

Я тихонько посмеиваюсь, наблюдая этот плод стечения пары счастливых обстоятельств проходит дальше по улице. В независимости от цены трагедии, все равно бывают вот такие маленькие моменты никому не заметного героизма. Отделение скорой помощи – это место, где отсутствует порядок, и лучше всего работает здесь тот, кто умеет подстроиться к такой ситуации. Иногда часы скуки прерываются минутами напряженнейшей активности. Нужно все решать быстро и на бегу. Наверху, в других отделениях, жизнь более упорядочена. Работники приходят на встречи по расписанию. Даже в отделениях реанимации, где смерть – частый гость, у Вас есть некоторое чувство контроля над ситуацией. Кто-то уже нырнул глубоко в госпиталь, кто-то увяз в его недрах, а наше отделение – это словно бы пляж, место, где встречаются и постоянно смешиваются, сменяя друг друга, море и земля. Чтобы заниматься социальной работой в отделении скорой помощи нужно иметь сердце и ум серфера, каждый новый человек, зашедший с улицы – это еще одна волна, которую надо встретить достойно.

Сейчас шесть часов и студенты-четверокурсники столпились у ресепшена в ожидании меня. Скоро они начнут работать в отделении, поэтому эти три часа я посвящу разговорам об этике, социальном обеспечении и социальных услугах в нашем отделении. Они одеты по-уличному, многие носят белые курточки, которые еще называют «клерковскими куртками». Кто-то уже держится так, словно ему нужно активно защищаться, кто-то выглядит потерянным и озадаченным. Каждого я встречаю пончиком и шуткой: «Есть два места, которые открыты круглые сутки и полны копов: пончиковая Данкин Донатс и отделение скорой помощи». Минутку мы смеемся вместе, а после уже готовимся к лекции.

«Чтобы понять работу отделений скорой помощи, вам нужно понять улицу» — говорю я , проводя их на тротуар снаружи, откуда мы можем посмотреть наверх и встретиться лицом к лицу с громадиной госпиталя. «А теперь посмотрите на эти двери и скажите, что, по-вашему, значит эта фраза «Не толкайте»?…»

Подумайте об этом:

  1. Какие навыки должен был выработать социальный работник, чтобы построить взаимоотношения с 17-летним юношей из Филадельфии?
  2. Представьте, что Вам необходимо рассказать семье, что один из их близких погиб в результате несчастного случая. Как бы Вы себя ощущали в этой роли?
  3. Посмотрите передачу о работе врачей. Подумайте, какую задачу мог бы выполнять социальный работник в представленных ситуациях.

Из книги Days in the Livesof Social Workers, pp. 25-33 

Реклама

2 responses to “Огден Роджерс. Социальная работа в отделении скорой помощи.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

%d такие блоггеры, как: