Ольга Шалковская. Профессиональное. О самоопределении. Для затравки.

(источник: http://alf-olg.livejournal.com/12044.html)

Есть такое слово – самоопределение.

Длинное, для кого-то, я знаю, нудное. Непонятное.
Помню, однажды в детском доме, когда мы о чём-то сильно спорили,  я говорю коллеге: «Но ведь есть же у тебя своя профессиональная позиция». В ответ у меня спросили, что это такое.

Так я поняла, что люди могут делиться на тех, у кого есть своя профессиональная позиция, и тех, у кого её нет. 

Я уже достаточно давно нахожусь в помогающей профессии. 6 лет училась, 5,5 лет работала. Считаю свою профессию интереснейшим занятием. Идентифицирую себя как социального работника. При этом если спросить меня, что же это такое, я точно вам не скажу. Что это значит в этой стране мне непонятно.

Этот вопрос меня занимает давно, с первого курса. Когда я встречаю человека, на мой взгляд, опытного, знающего, называющего себя «социальным работником», я ему задаю простой вопрос  - что такое социальная работа. Ещё ни разу я не получила ответа, который бы меня удовлетворил.
Все говорят примерно одно и то же – это помощь  людям. Это всё правильно. Но, на мой взгляд, этого недостаточно. Для того, чтобы помогать людям, не обязательно быть социальным работником. Здесь должно быть что-то ещё.

Для меня этот вопрос как-то связан с вопросом государства. Я считаю, например, что профессиональное самоопределение социального работника связано с его гражданским самоопределением. Его отношением к тому, что происходит в обществе, во власти, в законодательстве. Например, другим представителям помогающих профессий, психологам, врачам, педагогам, совсем не обязательно иметь гражданскую позицию. Я не хочу сказать, что они её не имеют вообще, или они не должны её иметь, но мне кажется, профессия социального работника менее аполитична, нежели другая помогающая профессия.   

Арсений Павловский. Лечиться или мучиться? Как справиться с побочным действием препаратов терапии гепатита С на психику

После начала лечения гепатита C многие сталкиваются с очень серьезными проблемами в своей жизни. Во время терапии рушатся семьи, кто-то теряет работу, кто-то друзей, кто-то может попасть в милицию после скандала с продавщицей, редко, но бывает, что люди пытаются покончить с собой. Все это – последствия побочного воздействия противовирусной терапии на психику лечащихся.

Те, кто начинает лечить гепатит С, обычно хорошо знают о массе возможных побочных эффектов от терапии: симптомах гриппозного типа, головных и мышечных болях, слабости, кожных высыпаниях, выпадении волос, воздействии на психику и т. д..  Начиная терапию, я старался подготовиться к встрече с этими побочными явлениями, читал информационные материалы, расспрашивал людей, имевших опыт лечения ВГС (вирусного гепатита С). Я нашел много полезных рекомендаций по поводу того, как справляться с гриппоподобными симптомами, как избежать кожных высыпаний и заболеваний ротовой полости. Но вот полезных рекомендаций, касающихся психической сферы, я не нашел. Большинство рекомендаций звучали так: «избегайте стресса», «настройтесь на позитивный лад», но как это делать – было непонятно. Люди, которые уже лечились от гепатита, давали разные советы: кто-то говорил, что надо сразу начинать пить антидепрессанты, кто-то советовал ходить на йогу, медитировать, курить марихуану во время лечения, еще были люди, предлагавшие просто смириться и терпеть. По тем или иным причинам, эти советы были для меня малополезны.

Я в тайне надеялся, что меня такие побочные явления обойдут стороной. Для меня важно было оставаться в «здравом уме», так как я работаю психологом с детьми, столкнувшимися с проблемами в адаптации (как индивидуально, так в группах), и во время терапии гепатита я собирался продолжать работать. Но надежды были напрасны. В начале лечения я отправился в отпуск, и эта поездка превратилась в сущий кошмар как для меня, так и для моих спутников. Фактически каждый день со мной случались неконтролируемые приступы гнева и паники, я мучил себя и своих близких. Больше всего пугало, что я абсолютно терял критичность в эти моменты.  После возвращения из путешествия все эти явления никуда не исчезли. Поначалу такая ситуация ввергла меня в отчаяние, я совсем не понимал что делать, где искать помощи. Я серьезно стал раздумывать над тем, чтобы прекратить лечение…

Но со временем отчаяние отступило, я обратился за помощью к психиатру, начал принимать лекарства. Это значительно ослабило побочные проявления терапии и позволило более критично отнестись к тому, что со мной происходит. Я заметил, что мое поведение часто напоминает поведение моих клиентов – детей и подростков с нарушениями поведения. Этот факт дал мне возможность по-другому взглянуть на то, что со мной происходит, и открыл перспективы для поиска новых путей облегчения побочных явлений. То, что написано ниже – является следствием этих поисков и размышлений. Возможно, кому-то из вас это позволит пройти курс лечения, избежав или значительно облегчив страдания, которые часто приносит терапия ВГС лечащимся и их близким.

Читать далее:

Тренинги в социальной сфере: беседа с социальным работником Светой Валько и психологом Натальей Живовой

Слушать подкаст можно здесь!

1) почему тренинги в социальной сфере важны и для кого они нужны? в чем сама идея тренинга?
2) тренинги как неотъемлемая часть обучения социального работника в Украине;
2) кто может проводить тренинги?
3) примеры тренингов в уголовно-исполнительной системе; как оценить эффективность?
4) приглашаем к сотрудничеству практикующих социальных работников записать с нами интервью или написать заметку для нашего блога.  Напоминаем, что наш контактный имейл: socfaqtor@gmail.com.

Приятного прослушивания!

Сбор, защита и раскрытие информации о клиенте

Во время начальной стадии работы с клиентом социальный работник начинает собирать информацию о клиенте и составлять некое подобие дела клиента. После того, как информация собрана, ее необходимо хранить и обращаться с ней так, чтобы защитить конфиденциальность клиента. Во время начальной стадии социальный работник также может решить, что ему важно собрать информацию о клиенте, которая хранится в другой организации или у другого профессионала. Например, социальному работнику может показаться полезным изучить школьные документы или медицинскую карту ребенка или прочитать записи органов опеки и попечительства, где было бы описано, как ребенок привыкал к предыдущей патронатной семье.
В недавнее время законы и правила относительно создания, хранения и обмена информацией о клиенте стали более строгими. Более того, различные федеральные и региональные законы по разному применяются в различных институтах (школах, больницах, агентствах по усыновлению, программах по работе с зависимостями, органах опеки и попечительства, коррекционных программах и т.п.). Таким образом, для социального работника жизненно необходимо знать законы и правила, которые применяются по месту их работы.
Последние законы предоставляют потребителям социальных услуг и услуг в области здравоохранения большую защиту конфиденциальности клиента и обязывают поставщиков этих услуг быть более ответственными за записи, которые они ведут. К тому же, согласно им, клиенты и пациенты обладают большим доступом к бумагам, касающимся их, и большим контролем над решением, кто может их просматривать, а кто нет.
<…>
Во всех сферах социальной работы работники должны следовать определенным процедурам, направленным на охрану информации о клиенте, например, таким:

- Всю информацию о клиенте и все бумаги следует хранить под замком. Только профессионалы и работники агентства, обладающие законным правом знать данную информацию, могут иметь доступ к ней.
- Экраны компьютера, записные книги с расписанием и бумаги, в которых содержится информация о клиенте, должны держаться в стороне от других клиентов, людей в комнате ожидания, уборщиков и другого персонала организации.
- Профессионалы должны обсуждать вопросы, связанные с клиентами, только за закрытыми дверями. Телефонные разговоры с клиентами или о клиентах должны проходить в местах, где их не может услышать никто из посторонних.
- Когда в работе используется папка (карта, дело) с документами клиента, ее следует класть лицом вниз, чтобы не было видно ни имени клиента, ни какой-либо другой личной информации.
- Необходимо учитывать риск нарушить конфиденциальность клиента, даже если вы отсылаете ему письмо (например, напоминание о встрече), поскольку даже обратный адрес на конверте или заголовок могут вызвать ассоциацию или связь с определенным профессионалом или организацией.

Константин Зборовский. Группы самопомощи в технологии социальной реабилитации инвалидов

(из журнала Социальная работа № 5, 2008)

В последнее время все активнее и активнее проводится модификация технологий реабилитации различных категорий инвалидов. Особое внимание уделяется методикам и подходам, направленным на максимальную активизацию самого человека с ограничениями жизнедеятельности и членов его микросоциального окружения. Другими словами, на первый план выходят следующие задачи:
1. Четкое определение реабилитационного потенциала человека и его резервных (потенциальных) возможностей, то есть использование реабилитационного механизма компенсации на всех уровнях. Данное обстоятельство объясняется тем, что восстановление нарушенных функций у человека медицинскими силами и средствами чаще всего в значительной мере ограничено характером развившегося заболевания, степенью морфофункциональных нарушений и отрезком времени, прошедшим после начала заболевания. Так, например, при инсульте восстановление нарушенных двигательных, сенсорных, высших психических и др. функций особенно активно происходит в первые три месяца. В дальнейшем активность восстановления снижается, однако в течение первых шести месяцев и даже до одного года могут происходить достаточно значительные позитивные изменения. По мнению ряда авторов, позитивные восстановительные сдвиги могут наблюдаться и в период от одного года до двух лет (период последствий инсульта), однако их степень носит минимальный характер.
Так или иначе, наступает период, когда у человека, перенесшего серьезное заболевание, которое оставило после себя надолго значительные функциональные нарушения, формируется дефект (парез, паралич, слепота…), который не поддается восстановлению медицинскими мерами. В данном случае медицинские мероприятия направлены на поддержание нормального общего функционального состояния (поддерживающая терапия).

Наряду с этим, человек продолжает жить в обществе, у него остаются прежние планы, жизненные цели и стремление выполнения прежних социальных ролей. С учетом развившегося дефекта здоровья ему становится сложнее все это реализовать. Он просто не знает, как жить в новом для него физическом состоянии. Поэтому главное в жизни человека – это реализация себя как личности, и, соответственно, реабилитационная потребность заключается в социальной реабилитации личности. Таким образом, из вышесказанного вытекает вторая задача

2. Диагностика особенностей личности инвалида и, в частности, типов реагирования его на болезнь и состояние, связанное с нарушениями и дефектами здоровья. При планировании и проведении реабилитационных мероприятий необходимо четко отслеживать каскад патологических, психологических нарушений, являющихся реакцией или следствием основной проблемы, а также динамику переживания нового, непривычного состояния.

Ненси Пирс. Как наладить связь с человеком с болезнью Альцгеймера

(Из журнала Social Work Today, 9 #4, c. 26)

Как научиться перестраивать собственный образ мыслей и пробиваться через тупики в общении с людьми с болезнью Альцгеймера и другими деменциями. Как научиться жить, не имея все ответы на свои вопросы.

Джуди с отчаянием кричала: «Я здесь, прямо здесь» раз в минуту или раз в две минуты каждый день, перед тем как садилось солнце. Каждый день ближе к вечеру она сидела рядом с другими людьми у поста медицинской сестры, но это не приносило ей покоя и возглас «Я здесь, прямо здесь» словно бы пронизывал все окружающее пространство.

Джуди, которая в течение дня смеялась и всем раздавала воздушные поцелуи, вечером оказывалась в плену своего разрушительного заболевания, призывая кого-нибудь, кто бы догадался где она, помог ей, был рядом с ней. Для нее, как и для многих, чувство изоляции и невозможности связи с другими людьми было настоящим кошмаром.

Мы – профессионалы, заботившиеся о ней, семья, друзья – также чувствовали себя в изоляции, словно бы стоящими за запертой дверью ее болезни, пытаясь наладить общение с Джуди. По мере развития ее болезни, возможностей общения с ней становилось все меньше, и любые связные взаимодействия оказывались все более сложными, если не невозможными. Мы очень переживали из-за нашей неспособности помочь Джуди достичь покоя, мы скучали по ее смеху и поцелуям. Со временем мы стали считать, что наладить с ней контакт невозможно и стали смотреть на нее скорее как на проявление болезни, чем на человека, который, как и мы все, нуждался в том, в чем нуждаемся мы все.

Как и мне, Джуди и другим людям с деменцией нужно чувствовать себя частью потока таких нематериальных даров, как юмор, мудрость и понимание, которые можно найти во взаимодействии одного человека с другим. Эти потребности продолжают существовать, даже когда жизнь начинает подходить к концу. Я стала осознавать, что моя задача социального работника состояла не в том, чтобы понять, какие действия мне нужно предпринять, чтобы помочь ей. Смысл был не в том, что я сказала или не сказала, он был в том, чтобы Джуди что-то получила от меня, что-то для себя сомой. Как говорит Джин Бейкер Миллер, соавтор книги «Связь, которая лечит»: «Смысл в том, чтобы быть включенным в человеческую связь и не быть выключенным из нее».

Огден Роджерс. Социальная работа в отделении скорой помощи.

В начале декабря воздух серый и холодный. Мягкий бриз со стороны гавани проскальзывает по фасадам небоскребов на Моньюмент стрит и превращается в колючий и сильный ветер, который словно бы всегда дует тебе в лицо. Я прохожу квартал от стоянки и спускаюсь на дно ущелья больницы Джона Хопкинса. Надо мной возвышаются этажи хирургических и терапевтических отделений, все они полны пациентов. Тысячи людей носятся туда-сюда суетливым шагом, зовущимся на местном жаргоне  «походка Хопкинса». Я направляюсь к концу квартала, там, где пересекаются Моньюмент и Вулф стрит. Это подвал огромного медицинского комплекса. Тут располагается скорое отделение больницы Джона Хопкинса, где я работаю в качестве дневного социального работника – с 10 утра до 7 вечера.

В отделение ведут пять дверей, и подъезд к четырем из них уже заставлен оранжево-желтыми машинами Пожарного Департамента города Балтимора. Я подхожу к большим электрическим дверям отделения, украшенным логотипом с величественным куполом больницы и фразой, написанной крупными буквами: «НЕ ТОЛКАТЬ». Я улыбаюсь про себя при мысли, что сегодня вечером буду читать здесь лекцию медикам четвертого курса об этике в отделении скорой помощи. Я попрошу их выйти к дверям, прочитать эти слова и подумать над всеми возможными значениями, которые в них заложены («Do not push” – можно перевести также «не давить», «не принуждать» – прим. переводчика).

Валентина Гусева. День работы в психоневрологическом интернате.

Я сотрудник Санкт -Петербургской благотворительной общественной организации  «Перспективы». Эта организация  существует уже около 15 лет, о ее истории можно узнать подробнее  на нашем сайте – www.perspektivy.ru. Цель ее – помощь детям и молодым людям с тяжелыми множественными нарушениями. Множественные нарушения – под этим обычно подразумевается, что человек имеет и физические ограничения, и задержку интеллектуального развития. Изначально программа разворачивалась в детском доме № 4 в Павловске, в корпусе, где жили самые тяжелые и слабые дети. Здесь дети годами только лежали в кроватях, видели только потолок над собой и это было всё. Благодаря приходу волонтеров и сотрудников в Павловск многое изменилось. Потом дети стали подрастать. Cогласно существующим правилам, после 18 лет они должны уходить из детского дома в ПНИ – психоневрологический интернат. Многие павловские дети оказались в ПНИ № 3 в Петергофе. Так начался проект здесь. ПНИ в Петергофе – огромный дом, где живет больше тысячи человек. Мы стараемся заботиться о наших подопечных, их около 120, они живут в основном на двух отделениях (интернат организован по больничному типу, как и все заведения такого рода). А вообще здесь живут вместе очень разные люди. Есть такие, как наши подопечные. Есть физически здоровые люди с нарушениями интеллекта разной степени тяжести. Есть очень пожилые люди. В общем, разные группы, которым одинаково не нашлось места в жизни по ту сторону забора.

Я работаю в Петергофе чуть меньше трех лет. Это не так уж долго, по сравнению с некоторыми моими коллегами. Я психолог, а также куратор группы слабых подопечных – это словосочетание означает, что я стараюсь улучшить качество жизни ребят моей группы, удовлетворить их индивидуальные нужды (особая одежда, дополнительная еда, ремонт колясок, медикаменты и проч), постоянно веду кучу разных переговоров – с врачами, санитарками, волонтерами, нашими сотрудниками – чтобы вся наша общая работа для ребят была как можно более эффективна. Также я занимаюсь с моими подопечными индивидуально как специалист, а летом я организатор летних лагерей Петергофа (но это уже другая история, про это надо рассказывать долго и отдельно).

ПНИ, Петергоф. Рабочий визит группы музыкальных терапевтов из Германии, Голландии, Венгрии, членов Ассоциации музыкальных терапевтов-студентов.

Вот примерно как  проходит мой обычный рабочий день.

8-35 – я добегаю  до своей платформы и жду  электричку. На работу в основном  все ездят из города, многие  – издалека, с другого конца  Петербурга. Мне, по нашим масштабам,  повезло. Я живу недалеко от  платформы нужной ветки и могу  туда дойти за 15-20 минут. Это значит, что я трачу на дорогу до работы 1 ч 10 – 1 ч 30 минут. Наверное, можно сказать, что рабочий день начинается уже по дороге. Нередко в пути сотрудниками обсуждаются разные рабочие вопросы, становятся известны новости, планируются собрания, люди договариваются о каком-то взаимодействии. Это очень удобно, но это и утомительно, потому что начинаешь чувствовать, что твой рабочий день начинается на час раньше и заканчивается на час позже (существует же и обратная дорога!). Поэтому время от времени я стараюсь не включаться сразу в обсуждение, читаю, могу подремать или слушать музыку.

Бюджет в конверте

Многие клиенты социальных работников бедны, им сложно растянуть свои весьма ограниченные доходы, чтобы покрыть все основые потребности. Более того, большинство денежных операций, производимых ими, происходит в наличных. Распределение денег по конвертам – простой метод, которому можно научить клиентов для управлению своими средствами.

Первый шаг в организации системы домашнего бюджета клиента – это определение главных статей расходов: аренда жилья, одежда, транспорт, расходы на коммунальные услуги и т.п. Второй шаг – определение того, какое количество денег требуется для каждой из этих статей на время до следующей зарплаты, напирмер, на период одного месяца или двух недель. Для каждой статьи расходов готовится отдельный конверт с пометкой. Так, в конверт «на еду» складываются все средства, отложенные на пропитание. Все конверты хранятся в одной коробке.

По мере того, как деньги тратятся из каждого конверта, у клиента появляется ощутимое представление того, как убывают его финансы, и он может контролировать баланс оставшихся средств. При этом его призывают противостоять искушению перекладывать деньги из одного конверта в другой, однако в каких-то случаях это необходимо. Когда клиент получает дополнительный доход, наличные заново распределяются по конвертам на следующий период.

Эта техника может использоваться в работе с клиентами, у которых есть проблемы с вычислениями. Если клиент умеет только считать, эта техника для него, как правило, подходит. Навыки вычитания и сложения полезны, но необязательны. Эта техника помогает клиентам планировать расходы и следить за ними, но она не является долговременным решением проблем для тех, кто имеет большие долги или чьи расходы намного превышают доходы. В этих случаях могут использоваться более комплекcные походы, такие как консультирование по поводу потребительских кредитов (consumer credit counceling), консолидация долга или даже процедура банкроства.

(перевод Саши Осиной из издания: Bradford W. Sheafor, Charles R. Horejsi »Techniques and Guidelines for Social Work Practice» , Boston 2008)

Кира Коврова. День социального педагога

Мне очень нравится, как Владимир Леви сравнивает «руку Судьбы» в некоторых судьбах с шахматистом суперкласса – вроде бы все загадочно, почему именно так, но вместе с тем оказывается, что надо именно так. Случайно и вместе с тем логично, одно к другому, и все складывается. Может, конечно, я немного и «зарываюсь», но я вижу эту самую «промыслительность», путь к «своему насущному» и в том, как у меня получилось так, что я стала социальным педагогом. 

Я работала психологом в одной и той же — «нашей» – школе в течение десяти лет, это было «мое», но иногда мне было трудно самой найти себе дело, так как уже тогда, наверно, хотелось,делать прежде всего то, что помогает конкретным людям, а в больших школах и на массивных диагностиках нередко этими самыми диагностиками дело и кончается, это раз. Во-вторых, психолога обычно пытаются официально или неофициально задействовать под что-то непсихологическое, так как его работа все-таки не очень видна. Часто можно услышать что-то вроде: «ну да, вот один подросток ходил-ходил «исповедываться» к психологу и продолжает оставаться «чудным», а вот этого мама на пару с классным руководителем так зажали, что сразу стал сильно лучше….». Или: «А где результат от группы коррекции страхов?» (подразумевается, кажется, в «повышении успеваемости», хотя и не решилась уточнять) 

Так что я, не очень четко осознавая это все, тянулась больше к своей подруге, которая была как раз социальным педагогом. У нас, напротив, все было вместе – и то, как мы сдруживались, и то, что мы делали. Я приходила с утра пораньше к ней в кабинет, и мы размечали наш день. Она говорила о том, что случилось находящегося в ее компетенции, и мы решали, как распределим работу, чьей в данном случае больше и какой. Получалось, мне думается, неплохо. Я восхищалась многим из того, что делала моя подруга, многому училась у нее. Я даже пыталась статью написать о нашем опыте, но как мне кажется, не достигла в ней надлежащего уровня обобщения, ограничилась конкретными примерами. А потом увидела несколько схем взаимодействия психолога и социального педагога и поняла, что это в общем, про нас, что мы интуитивно нашли «правильный» вариант… 

Затем были еще разные изменения и дополнения, и самое главное из них – создание как таковой структуры школьной социально-психологической службы в нашем городе два года назад и приход в нее еще двух человек, одной из которых выделили всю начальную школу (и как психологу, и как социальному педагогу), а другой поручили руководство и уроки «психологии общения», от которых я долго «отбояривалась» (и которые оказались для человека его «кровным делом» и пошли вроде бы очень здорово), и немного социальной педагогики. Но год назад моя подруга уехала в другой город по семейным обстоятельствам, и мне предложили ее ставку. Вот так оно все вышло, что я стала социальным педагогом.